Under Garlands at the Riverside Fair

Утром, едва выглянуло солнце, мы с Димой свернули к набережной, где уже гудел районный фестиваль вкусов и ремёсел.

Utrom, edva vygljanulo solnce, my s Dimoj svernuli k naberežnoj, gde uže gudel rajonnyj festivalʹ vkusov i remësel.

In the morning, just as the sun peeked out, Dima and I turned toward the embankment, where the district festival of tastes and crafts was already buzzing.

Народ стекался со дворов, и, проталкиваясь между палатками, мы ловили в воздухе дымок шашлыка, корицу из блинов и терпкую кислинку кваса.

Narod stekalsja so dvorov, i, protalkivajasʹ meždu palatkami, my lovili v vozduhe dymok šašlyka, koricu iz blinov i terpkuju kislinku kvasa.

People were streaming in from the courtyards, and, squeezing between stalls, we caught in the air the smoke of shashlik, cinnamon from pancakes, and the tart tang of kvass.

Глаза разбегались: то глиняные свистульки щебечут, то на детской сцене кто-то в цветастом сарафане выводит частушки, то прямо у нас за спиной вспыхивает смех, как спичка.

Glaza razbegalisʹ: to glinjanye svistulʹki ščebečut, to na detskoj scene kto-to v cvetastom sarafane vyvodit častuški, to prjamo u nas za spinoj vspyhivaet smeh, kak spička.

Our eyes were darting everywhere: here clay whistles chirped, there on the kids’ stage someone in a colorful sarafan sang ditties, and right behind us laughter flared up like a match.

Я заупрямился у прилавка с медом, решив, что попробую всё, хотя продавщица, подмигнув, сказала, будто язык без чая не разберёт оттенки.

Ja zauprjamilsja u prilavka s medom, rešiv, čto poprobuju vsë, hotja prodavščica, podmignuv, skazala, budto jazyk bez čaja ne razberët ottenki.

I dug in my heels at the honey counter, deciding I’d taste everything, though the saleswoman, winking, said that without tea the tongue couldn’t tell the shades apart.

Пока мы спорили, стоит ли брать «таёжный», из тира грянул колокольчик — кто-то сбил последнюю банку, и толпа на секунду взорвалась аплодисментами.

Poka my sporili, stoit li bratʹ «taëžnyj», iz tira grjanul kolokolʹčik — kto-to sbil poslednjuju banku, i tolpa na sekundu vzorvalasʹ aplodismentami.

While we argued about whether to take the “taiga” kind, a bell rang from the shooting booth—someone had knocked down the last can—and for a second the crowd exploded in applause.

Дима, не удержавшись, метнул три шарика и, ухмыляясь, выиграл смешную козью маску, которую мгновенно водрузил мне на голову.

Dima, ne uderžavšisʹ, metnul tri šarika i, uhmyljajasʹ, vyigral smešnuju kozʹju masku, kotoruju mgnovenno vodruzil mne na golovu.

Unable to resist, Dima threw three balls and, smirking, won a funny goat mask, which he instantly planted on my head.

Пришлось идти дальше в этой маске, и дети, догоняя нас, просили замычать, а я, хохоча, мычал так, что даже торговцы отвлекались от торга.

Prišlosʹ idti dalʹše v ètoj maske, i deti, dogonjaja nas, prosili zamyčatʹ, a ja, hohoča, myčal tak, čto daže torgovcy otvlekalisʹ ot torga.

I had to keep walking in that mask, and kids, catching up to us, asked me to moo, and I, laughing, mooed so loudly that even the vendors got distracted from haggling.

Подсвеченные гирляндами, прилавки выглядели как иллюстрации к празднику детства, и всё же больше всего меня зацепила тихая лавка мастера, вырезавшего ложки из пахнущей смолой древесины.

Podsvečennye girljandami, prilavki vygljadeli kak illjustracii k prazdniku detstva, i vsë že bolʹše vsego menja zacepila tihaja lavka mastera, vyrezavšego ložki iz pahnuščej smoloj drevesiny.

Lit by garlands, the counters looked like illustrations to the holiday of childhood, and yet most of all I was hooked by a quiet stall where a craftsman was carving spoons from resin-scented wood.

Стоило мне взять в руки его тонкую ложку, как мастер заговорил вполголоса: про вяз, который держит форму, про терпение, без которого дерево «обидится», и про то, что вещи должны жить дольше ярмарки.

Stoilo mne vzjatʹ v ruki ego tonkuju ložku, kak master zagovoril vpolgolosa: pro vjaz, kotoryj deržit formu, pro terpenie, bez kotorogo derevo «obiditsja», i pro to, čto vešči dolžny žitʹ dolʹše jarmarki.

As soon as I took his thin spoon in my hands, the craftsman began to speak in a half-whisper: about elm that holds its shape, about patience without which the wood “takes offense,” and about how things should outlive the fair.

Под вечер налетел короткий дождь, и, укрываясь под общим тентом, все как-то сами собой разговорились: соседка по дому рассказала про секретный рецепт варенья из вишни с перцем, а мы поделились, где набережная тише.

Pod večer naletel korotkij doždʹ, i, ukryvajasʹ pod obščim tentom, vse kak-to sami soboj razgovorilisʹ: sosedka po domu rasskazala pro sekretnyj recept varenʹja iz višni s percem, a my podelilisʹ, gde naberežnaja tiše.

Toward evening a brief rain blew in, and, sheltering under a shared tent, everyone somehow started chatting of their own accord: a neighbor from our building told of a secret recipe for cherry jam with pepper, and we shared where the embankment is quieter.

Когда небо снова посветлело, мокрые булыжники засияли, на сцене заиграла гармошка, и я поймал себя на мысли, что домой идти ещё рано.

Kogda nebo snova posvetlelo, mokrye bulyžniki zasijali, na scene zaigrala garmoška, i ja pojmal sebja na mysli, čto domoj idti eščë rano.

When the sky brightened again, the wet cobblestones gleamed, an accordion struck up on the stage, and I caught myself thinking that it was still too early to go home.

Мы задержались у воды, слушая, как ветер таскает обрывки мелодий, и я понял: пусть фестиваль шумный и пёстрый, но в этой суматохе как-то неожиданно собирается чувство, что ты среди своих.

My zaderžalisʹ u vody, slušaja, kak veter taskaet obryvki melodij, i ja ponjal: pustʹ festivalʹ šumnyj i pëstryj, no v ètoj sumatohe kak-to neožidanno sobiraetsja čuvstvo, čto ty sredi svojih.

We lingered by the water, listening to the wind tug at scraps of melodies, and I realized: the festival may be noisy and gaudy, but in this bustle an unexpected feeling gathers that you’re among your own.